Котики
Глюки, глюки, сто четыре штуки (с)
Совершенно внезапно вчера написал фанфик по Бличу.
Джен, ОЖП, маленький Айзен.
Посвящается анонам с Айзеном из десятого бличетреда на Правдорубе.

1.
Когда-то каждое утро начиналось с рассветом, и каждое было добрым. Кейко вставала, кажется, еще раньше солнца, и готовила завтрак, так что когда Соуске просыпался уже вкусно пахло едой. Жили бедно, но тогда он еще не знал, что это так называется. Не знал другой жизни, только эту - сложную, бедную и теплую.
Кейко кормила его завтраком, и он улыбался. Ласковая, добрая Кейко. Ерошила его волосы и иногда слегка щелкала по носу, в шутку. У нее были темные волосы и теплые-теплые глаза, едва заметные веснушки и легкие морщинки возле губ. Она часто улыбалась, и он часто улыбался тоже. Брал с нее пример, с самой близкой, самой доброй и самой сильной. Он ведь был совсем еще мелким мальчишкой.
После завтрака он шел гулять, а Кейко - работать. Пару раз он порывался пойти с ней и ей помогать, но она улыбалась, как обычно, легко-легко, и говорила, что он еще слишком маленький. Что у него должно быть детство, даже здесь. Он не слишком понимал, что это все значит, но не спорил. В конце концов, он и правда был маленьким, если подумать.
Наверное, он напомнил ей сына, или младшего брата, который был у нее когда-то в другой, прошлой жизни. Он не думал об этом тогда.
Рядом с домом, где они жили, текла река. Хотя в общем-то, река это громко сказано - так, ручей. Небольшой, неглубокий и кое-где поросший камышами, он все равно казался Соуске лучшим местом для игр.
Он вообще любил воду, столько, сколько помнил себя. Любил смотреть на то, как солнечные блики играют на ее поверхности, как она окрашивается рыжеватым золотом перед рассветом, и как в ней отражаются звезды. Любил быстрые весенние ручьи и капли дождя, любил дни после затяжных ливней, когда все на улице как будто покрывалось тонкой водяной пленкой.
Любил воду. И даже недовольство Кейко по поводу частенько протекающей крыши не очень-то разделял.
Но больше всего он любил этот ручей неподалеку от дома - впрочем, это был единственный доступный водоем в округе. И когда Кейко уходила на работу, Соуске чаще всего бежал именно туда. Ручей встречал его прохладой и тихим журчанием, приветствовал солнечными отблесками.
Соуске снова улыбался.
Друзей у него практически не было, кроме Кейко, конечно. Как-то не сложилось. То есть, он общался с несколькими ребятами, но до дружбы дело не доходило. Они смотрели все время немного настороженно, как полуприрученные зверьки, особенно, когда он улыбался. Он был слишком странным, слишком тихим и улыбчивым, слишком спокойным для этих измученных тяжелой жизнью детей.
Ведь у него была Кейко, а у них ее не было.
Впрочем, тогда он этого еще не понимал.
Иногда ему, конечно, не хватало друзей, чтобы как у всех других детей, чтобы быть обычным, нормальным. Но такое настроение накатывало на него совсем редко, и исчезало без следа, как только Кейко возвращалась с работы. А чаще время ожидания он коротал, плескаясь в ручье или сидя рядом на берегу, мастеря для Кейко украшения из цветов и веточек, или занимаясь работой по хозяйству - стиркой там, уборкой, и всяким прочим. Убираться было, конечно, скучновато, но он не жаловался.
А вечером возвращалась Кейко.
Обычно в это время уже темнело, Соуске заканчивал уборку. Кейко заходила в дом и первым делом обязательно улыбалась ему. Он на секунду застывал и улыбался ей в ответ. Потом она начинала готовить, а он развлекал ее разговорами, всякими дурацкими детскими вопросами, вроде того, почему звезды отражаются в спокойной воде, а снег холодный. Она отвечала, емко и обстоятельно, в дождливые дни - ругалась на дырявую крышу, и просто разговаривала с ним, долго-долго, пока не закончит готовить ужин. А он смотрел на ее доброе лицо и ловкие руки, и иногда помогал что-нибудь чистить или резать.
Когда ужин был готов, они садились есть, обычно не напротив, а рядом. Кейко ела всего ничего, больше улыбалась и скармливала Соуске все самое вкусное. Ели молча, или тихо-тихо разговаривая, так, что было слышно, как на улице стрекочут всякие вечерние насекомые. Соуске любил эти вечера, тихие и теплые. И даже зимой, когда за стенкой гудел ветер и падал снег, а в доме становилось почти холодно, Соуске все равно не жаловался, только садился поближе к Кейко.
Посуду они мыли по очереди, хотя иногда Соуске порывался избавить Кейко от этого. Она не любила мыть посуду - ее руки мерзли и шелушились от холодной воды, но от помощи обычно отказывалась, если только он не успевал вымыть всю посуду до того, как она спохватывалась.
Позже, совсем уже вечером, они лежали рядом и разговаривали. Соуске разглядывал потолок и спрашивал, Кейко отвечала. Она всегда засыпала раньше, и какой-нибудь вопрос обязательно оставался без ответа, но Соуске не обижался, просто запоминал его, чтобы первым задать следующей ночью.
Потом он засыпал сам.
А на следующий день все начиналось заново.

2.
Утро выдалось прохладным и солнечным. В окне было видно небо, ясное и голубое-голубое, насыщенное и пронзительное одновременно. Такое бывает только ранней осенью, когда лето уже закончилось, но думать о зиме еще не хочется.
В такие дни кажется, что ничего страшного произойти не может, а если все-таки может, то непременно где-нибудь в другом месте.
Проводив Кейко на работу, Соуске вышел на улицу. Пахло травой, листьями, мокрой землей и солнцем. Всю ночь капал дождь, и теперь все вокруг было мокрым и радостным. Соуске тронул ветку дерева, растущего рядом с домом, и улыбнулся, подставляя ладонь каплям. Пожалуй, дни после дождя он любил не меньше, а иногда даже больше, чем дождливые дни.
В такие дни не хотелось ничего делать. Хотелось просто сидеть на крыльце, щурясь, глядя, как солнце ползет по небу. Или сидеть на берегу ручья, свесив ноги в воду, и, запрокинув голову, ловить капли, иногда срывающиеся с веток деревьев. И смотреть на солнце в ветвях, и на солнце, отраженное в воде. Просто сидеть и смотреть, и улыбаться.
И чувствовать, как каждое твое отражение улыбается тебе в ответ.
Впрочем, для того, чтобы ничего не делать весь день, Соуске был слишком маленьким, и слишком мальчишкой.
День прошел так быстро, что было почти обидно. Соуске успел побродить по кромке ручья, послушать птиц, собрать гладкие камни, такие, чтобы прыгали по поверхности воды, если их удачно бросить, прибраться в доме, найти несколько мокрых, но красивых цветов, и сделать из них браслет для Кейко - хотел сделать венок, но цветов оказалось слишком мало.
И все, вот уже вечер, и скоро начнет темнеть. Тепло, совсем не как утром, почти жарко. Хорошо, что ночью был дождь, а то было бы еще и душно. А так - хорошо. Можно сидеть на крыльце, вертеть в руках цветочный браслет и ждать, пока Кейко вернется с работы. Еще можно смотреть на постепенно рыжеющее солнце и слушать, о чем говорят редкие прохожие и немногочисленные соседи. Хотя это обычно скучные вещи (вроде того, что что-то опять дорожает, кто-то женился, а кто-то потерял всякий стыд, времена нынче настали тяжелые, а вот раньше было хорошо), но слушать все равно приятно, даже не слова, а голоса.
Только вот уже темнеет, прохожих становится все меньше, а соседи почти все ушли по домам, только где-то еще говорят два мужских голоса, вроде как о том, что в этом районе стало небезопасно, и надо перебираться поближе к Сейрейтею.
Не по себе.
Соуске, конечно, не то чтобы боится темноты, но уже совсем стемнело, а Кейко еще не вернулась. И два мужских голоса все не унимаются, шепчутся о чем-то, как будто комар зудит над ухом. Скоро уже и холодать начнет, дерево и камни отпустят дневное тепло, а Кейко до сих пор нет, и сидеть на месте становится совсем тяжело.
Еще несколько минут Соуске сидит, потом встает и ходит взад-вперед вдоль крыльца, а потом не выдерживает и решает идти навстречу. Дорогу он помнит, один раз он все-таки упросил Кейко взять его с собой, а память у него хорошая.
Улицы темные и почти пустые, только в некоторых окнах горит свет. Люди, все-таки иногда проходящие мимо, кажутся тоже темными, зыбкими, почти не настоящими, и хочется ухватить кого-нибудь из них за рукав, чтобы развеять жутковатое наваждение. Желание глупое, почти детское, Соуске старается не обращать на него внимания. Убеждает себя, что он ведь, в конце концов, уже почти взрослый. И очень, очень-очень, до бешеного стука в груди, чего-то боится.
Страх заставляет ускорять шаг и, пройдя больше половины пути, Соуске уже бежит, почти не смотря под ноги. И, завернув в переулок, спотыкается и падает.
Последнее, что он запоминает, это что-то липкое и теплое под руками.

3.
В тот день он очнулся уже утром, и как будто весь окунулся в обеспокоенные глаза Кейко. А она облегченно улыбнулась и рассказала, как нашла его ночью и отнесла домой. Соуске улыбнулся в ответ.
Утро снова было добрым, и еще многие-многие после него, почти год.
Соуске даже почти забыл тот вечер, когда Кейко задержалась на работе.
Больше она не задерживалась. Приходила, когда только начинало темнеть, взъерошивала его волосы, улыбалась, готовила ужин. И от холодной воды у нее все так же мерзли и шелушились руки.
А Соуске начали сниться сны. Странно, но раньше он почти всегда спал без сновидений, как будто просто выключался на время. А теперь сны снились почти каждую ночь, холодные, зыбкие и странные. Просыпаясь, он тер лоб и почти ничего не мог вспомнить, только холодную воду и вроде бы чей-то голос.
А еще утром после таких снов Соуске казалось, что глаза у Кейко как будто тоже холодные, а не теплые, как раньше. И вот это уже пугало.
А в остальном все оставалось почти как раньше - завтрак, ручей, уборка в доме, ужин, разговоры и даже протекающая крыша. Почти как раньше. Только вот это "почти" царапалось внутри головы, и с каждым днем его становилось все больше. Всякие мелочи, вроде того, что еда стала казаться менее вкусной, разговоры - более однообразными, а а капли дождя падали с потолка на пол как-то уж слишком громко. А еще люди смотрели как-то слишком настороженно, почти испуганно, когда они с Кейко сидели на крыльце и разговаривали.
Дожди, казалось, тоже шли слишком часто, и Соуске почти не был этому рад. Они как будто шептали ему в уши, а все вокруг как будто покрылось водяной пленкой и не высыхало вообще никогда. И он почти везде мог увидеть свое отражение, если только приглядеться повнимательнее.
Соуске все сильнее не хотелось, чтобы Кейко уходила на работу. Он понимал, что без этого не будет денег, и не получится достать даже ту, почти безвкусную, еду, которую они ели сейчас. Но каждый раз, когда она уходила, ему начинало казаться, что окружающий мир, когда-то такой живой и солнечный, расползается у него под пальцами.
И, хоть он и старался говорить себе, что это все ему просто кажется, все равно было не по себе.
И тем сильнее он радовался каждый раз, когда Кейко возвращалась. Стал часто обнимать ее, и за ужином садился ближе, чем обычно. Она была такой родной, от ее волос едва заметно пахло солнцем и молоком, она улыбалась и в шутку щелкала его по носу.
В конце концов, они даже засыпать стали в обнимку.
Так продолжалось почти год, только сны становились все навязчивее, а шепот дождя все громче.
Но однажды утро перестало быть добрым.
В это утро Соуске впервые запомнил свой сон. Ему снилась холодная вода, много воды. И тонкий лед на ее поверхности, такой бывает на лужах после первых заморозков. И во сне лёд треснул. Вода сначала просачивалась из-под него, постепенно как будто выползая наружу. А потом под ее тяжестью он уходил вниз, а воды становилось все больше и больше. Холодной, зыбкой, ненастоящей. И с поверхности воды Соуске улыбалось собственное отражение, пугающе четкое.
Когда он проснулся, опять шел дождь. Капли просачивались сквозь трещины в крыше и падали на пол. Соуске сел и огляделся, но Кейко нигде не было. Он в растерянности обошел дом, ведь она никогда не уходила раньше, чем он проснется.
Ее не было. И почему-то казалось, что не было давно.
Тогда он, все еще ничего не понимая, вышел на крыльцо, надеясь что она зачем-то вышла на улицу, и он увидит ее там.
Но там ее тоже не было.
Голова гудела, как будто что-то внутри мешало думать. Резко накатила слабость, словно скопившаяся в теле за долгое время, и он опустился прямо на мокрое крыльцо.
На улице не было никого, только дождь капал на его опущенные руки, стекал по волосам. Он на мгновение прикрыл глаза, и, когда открыл их снова, наконец все понял.
Ни в доме, ни вне дома, Кейко не было. Ее вообще больше не было.
Дождь шептал в уши его собственным голосом, дождь улыбался его губами. Дождь ткал собой прозрачное лицо Кейко, ее глаза и темные волосы, ее улыбку и ее тонкие руки. Дождь, холодная, холодная вода, она как будто вытекала из него самого, как будто была его частью.
Тысячи тысяч отражений, миллионы миражей.
Как будто он сам придумал себе Кейко. Как будто когда-то давно она перестала быть, и он придумал себе ее новую. И трудно уже сказать, тем более, прямо сейчас, когда это случилось, и была ли она вообще на самом деле. Были ли ее глаза когда-то солнечно-теплыми, а не холодными, как дождевая вода.
Соуске чувствовал, как окружающий мир окончательно ускользает из-под его пальцев.
А холодная вода, льющаяся изнутри, шептала ему свое имя: "Кьека Суйгецу".
Дик

@темы: Дикон, творчество